ни здесь ни там

Проект «Ни здесь ни там» был реализован в Галерее A—Б Выставку курировала Саша Кузнецова Даты выставки: 7 мая — 21 мая 2026 года

А также часть экспозиции была представлена в галерее HSE ART GALLERY на Винзаводе Выставку курировала Васса Пыркова Даты выставки: 26 мая — 30 июня 2026 года

Миграция — это не только перемещение из одной точки в другую, но и постоянное пересобирание себя, своих привычек, языка, памяти. Вместе с этим неизбежно встаёт вопрос национально-культурной идентичности — к какой нации человек принадлежит, к какой культуре себя относит. Эти вопросы порождают бесконечные споры и попытки отделить «своих» от «чужих». Но если вдуматься, становится очевидно, что национальная идентичность — это не монолит, а сложная конструкция, собирающаяся из языка, памяти, семейных историй, городов, в которых мы жили, и культур, которые нас сформировали.

Я росла внутри абазинской, черкесской и русской культур. Все мои родственники — из аула Псыж Карачаево-Черкесской республики, но социализировалась я в Москве, благодаря чему утратила способность говорить на абазинском и черкесском языках.

В своем выставочном проекте я намеренно проявляю тот самый разрыв, который заметил мой отец. Исследую нестыковки, несовершенства речи, жеста, памяти в самой себе и делаю эту ассамбляжность видимой — через гибридность и через неполную принадлежность ни к одной из культур, в которых я росла.

Я фокусируюсь на ситуациях, в которых попытка «примерить» национальную идентичность не приводит к принадлежности, а лишь подчёркивает разрыв. В итоге формируется основной образ проекта — дом, который складывается из кусочков как и моя национально-культурная идентичность. В Москве меня маркируют как «не свою», а на родине я уже тоже не полностью принадлежу среде. Это состояние отсутствия целостного дома сопровождает меня всю жизнь и особенно обостряется в моменты, когда я пытаюсь приблизиться к тому, что было утрачено в процессе миграции.

Пространство галереи разделено на три зала: «Перемещенные виды», «Дом» и «Уроки абазинского языка»

Вторая работа в этом зале — серия графики «Семейное древо перемещений». В ней также затрагивается тема историй миграции семьи. Она представляет собой воображаемый «фотоальбом», герои которого — родственники, живущие в разных городах и странах, связь с которыми почти утрачена.

Они нарисованы по рассказам моих родителей и обрывкам моих собственных воспоминаний, что делает видимым разрывы отношений и связей.

Эта часть проекта обращается к дому как к гибридному, мозаичному пространству, собранному из разрозненных элементов — фрагментов историй, воспоминаний и повседневных практик. Именно в доме становится ощутим разрыв между мной и приписываемыми мне национальными идентичностями.

В видео-манифесте «У меня одна национальность. I am more than one national identity. Сара спогранична. Сэ лъэпкъ сиӏэкъым» я создаю ситуацию, где одна и та же история произносится мной одновременно на нескольких языках, описывая несколько несовпадающих версий меня, существующих одновременно и противоречащих друг другу. Работа обращается к гибридной идентичности и к языку как структуре, определяющей наш опыт.

Пространство выстраивается через систему линий-границ, которые одновременно разделяют и соединяют составляющие его части. Эти границы проходят через весь дом, фиксируя стыки, несовпадения и разрывы. На них размещаются фразы о миграции, о правилах и традициях на разных языках. Эти фразы функционируют как распределённый голос, который не стремится к единству, а, наоборот, подчёркивает множественность и разорванность опыта, из которого собираются и пространство условного дома, и моя идентичность.

Инсталляция начинается с «застолья» из блюд, которые часто появляются в нашей семье: абазинских, черкесских, русских и других. Этот стол, как и другие элементы проекта, складывается из фрагментов — из разных культурных и кулинарных традиций, которые со временем сосуществуют за одним столом и формируют гибридную семейную идентичность.

Рядом разыгрывается ситуация языкового непонимания. В видео мой отец произносит тост на абазинском языке. Для тех, кто не понимает этих языков, он звучит как традиционный тост — слова о счастье, благополучии и уважении. Однако на самом деле в этом тосте звучит критика отношения к мигрантам и приезжим в Москве. Таким образом, смысл высказывания оказывается скрыт за языковым барьером и воспринимается по-разному в зависимости от того, кто его слушает.

Также я делаю серию текстильных работ, отталкивалась от окон и фрагментов пейзажей, в которых я жила. Эти кусочки пейзажей проникают в пространство и разрывают его.

Большая часть моей идентичности — татуировки и пирсинг на моём теле — остаётся невидимой для моей семьи. Родственники не знают об их существовании, поскольку на Кавказе это не принято и часто осуждается. Более того, об этом не знает и мой отец.

В этой части проекта я работаю с этой скрытой частью себя, помещая её в шкаф, а снаружи я словно прикрываюсь образами-ожиданиями, которые на меня проецируют разные друзья и родственники.

В черкесском танце женщину учат держать «взгляд долу» — не на зрителя, а под ноги. Этот жест считывается как скромность и контроль, как способ удерживать тело в заданных рамках. Здесь ковер становится точкой этого взгляда, вместо орнамента — схемы движения. Ковер собран из пересекающихся и смешивающихся фрагментов разных танцев и культур, которые не совпадают между собой.

Также на открытии состоялся перформанс, объединяющий три танцевальные традиции — абазинскую, черкесскую и современную дискотечную. Такое смешение показывает, как разные культуры могут сосуществовать и переплетаться через танец.

В этой части инсталляции я использую одежду, принадлежавшую женщинам моей семьи, и сшиваю из неё серию гибридной национальный одежды: национальный костюм и обычную рабочую одежду художницы. Соединяя повседневные вещи разных поколений, я пытаюсь собрать из них форму, которая обычно воспринимается как знак национальной принадлежности. Однако в процессе костюм оказывается собранным из разнородных фрагментов, которые не складываются в цельную идентичность.

За всю жизнь мы переезжали с родителями восемь раз. Каждый раз это была новая квартира, новый район и необходимость заново привыкать к пространству. Менялись комнаты, маршруты, соседи, бытовые привычки. Из-за этого дом воспринимается не как постоянное место, а как временная конструкция, которую каждый раз приходится собирать заново. Опыт переездов сформировал ощущение дома как чего-то подвижного и нестабильного

Здесь я обращаюсь к языку как к одному из ключевых элементов дома, через который передаётся принадлежность, память и семейная история. В этой комнате язык проявляется как пространство разрыва: он может быть неполным, прерывающимся, «дырявым».

Создавая видео «Уроки абазинского», я пытаюсь вернуть утраченную связь с одним из родных языков — с абазинским. В видео моя мама учит меня языку не на повседневных выражениях, а на словах и фразах, связанных с опытом миграции, в итоге постепенно из этих фрагментов складывается монолог мигранта.

Абазинский язык сложен для произношения, и каждое мое повторение за мамой становится жестом памяти, а каждая пауза, ошибка или запинание — следом культурного разрыва. Этот процесс обучения превращается в попытку восстановить то, что было стерто миграцией, и вновь обрести способность говорить — не только на забытом языке, но и о своем опыте миграции.

В серии фотографий «Домашнее задание» я использую формат языковых упражнений, заимствованный из типичных учебников по изучению языка. В каждом задании зрителю предлагается составить монолог, отвечая на заданные вопросы. Визуальным сопровождением этих заданий становится серия фотографии — я снимаю своих знакомых и родственников в их съёмных квартирах.

Герои и героини фотографий — приехавшие люди — их позы, пустые съёмные комнаты, напряжённые взгляды создают ощущение чужого пространства и временного присутствия. Кажется, по этим фотографиям можно легко идентифицировать «мигранта»… но, возможно, некоторые из них и вовсе не «мигранты»…

Создавая книгу художницы «Абызшва к1ынх1ара/Дырявый язык», я собрала целый пул слов, обозначающих предметы из моего детства, которые существуют только в русском языке и не имеют перевода на абазинский. Эти слова стали для меня свидетельствами утраты — они лишают меня возможности зафиксировать воспоминания на языке, связанном с местом моего детства и близкими людьми. Чтобы дать словам место в языке и заполнить пустоту, «зашить дыры» в тексте, я решила их проявить и создать словарь несуществующих, придуманных мной слов, дополнив его реальными историями из детства.

Я создаю новые переводы для слов, которых нет в абазинском языке, опираясь на воспоминания, ассоциации и логику словообразования, чтобы мои слова были не просто фантазией, а органично встраивались в языковую систему. Например, слово «пирог» я определяю как «хлеб с фруктами, который готовила бабушка». Это не столько новые смыслы, сколько восстановление связности языка и преодоление его остановки в развитии.