Я сегодня говорил студентам, что отношение Бога к твари похоже на отношение UX-дизайнера к пользователю. Он видит на экране Своей божественной фигмы сразу все экраны, все стрелки, все входы и выходы, весь user flow разом.
Боговоплощение, в таком случае, означает, что Дизайнер, не переставая быть Дизайнером, ныряет в этот поток, в «ровно один экран в каждый момент времени» — не переставая при этом видеть все экраны, все срезы потока разом (чтобы не говорить «одновременно» — «одно***ственно», по крайне неудачному выражению Пелевина, который в «Возвращении Синей Бороды» демонстративно заруливает в очередной лингвистический тупик).
Как это понимать? По этому поводу надо курить Халкидонский догмат и др. христологические конвенции, чем я сейчас и займусь.
Я вот не готов занять ни одну из сторон в споре о том, есть ли свобода воли, — или внутри каждого из нас сидит сапольский и стопроцентно детерминирует нас в соработничестве с гормонами, средой и кишечной микробиотой. Склоняюсь к тому, что свобода воли есть, но и детерминизм верен, и они со свободой воли существуют в некоей, извините за выражение, квантовой суперпозиции.
Я бы так это развернул: свобода воли существует до проверки (до агентного разреза, разводящего свободного субъекта и сеть причин), пока мы действуем «сейчас», то есть внутри собственной феноменологии выбора; но после действия почти всегда обнаруживается сеть причин, увеличивших вероятность вот этого конкретного выбора до единицы (то есть он произошёл и он именно таков). Внутри переживания мы свободны, а в ретроспективном анализе — мы обусловлены. Практическая этика начинается там, где эти два режима не противоречат один другому.
Я причём имею в виду не чистое «сейчас» как метафизическую площадку свободы, где стоит субъект и суверенно нажимает кнопку выбора. Такого «сейчас», вероятно, просто нет — согласно а) довольно правдоподобной идее предиктивной обработки, где мозг постоянно прогнозирует входящие сигналы и корректирует модель мира; и б) феноменологической идее «толстого настоящего» (от specious present У. Джеймса до гуссерлевской структуры ретенции и протенции) — где настоящее никогда не дано как математическая точка, потому что удерживает только-что-прошедшее и уже-наступающее.
Скорее это феноменологический режим, внутри которого субъект переживает действие как своё. Даже если это переживание реконструируется, оно всё равно отличается от ретроспективного анализа причин, где действие уже развёрнуто в сеть условий. То есть свобода здесь не абсолютная причинная независимость, а модус переживания агентности внутри собираемой сознанием временной сцены: память о только что произошедшем, прогноз ближайшего, телесная задержка и последующая склейка в рассказ «это-было-со-мной».
Я знаю про компатибилизм, но это не он. Компатибилизм — это когда свобода воли и детерминизм считаются логически совместимыми в одной философской рамке, и свобода понимается не как чудесный «разрыв причинности», а как действие «из себя». Я скорее про два режима описания.
Но из того, что переживание сконструировано, не следует, что оно фиктивно. Оно реально именно как переживание.
Просто его реальность сложнее, чем бытовая фраза «я прожил этот момент». Свобода тогда тоже не абсолютная точка вне причин, а режим, в котором эта собранная сцена переживается мной как моя. До того, как анализ разложит её на условия, задержки, предикции, причинные цепочки и проч.
Тогда практическая работа переносится в настройку условий до момента действия. Не «я сейчас выберу правильно», а «я заранее задизайню интерфейс: среду, тело, ритм, триггеры и обходные пути так, чтобы повысить вероятность нужной реакции».
Этим занимается наука аскетика (такой есть раздел теологии).
Как всё это, кстати, соотносится с учением о предопределении и предведении в разных теологических системах?
Я сегодня говорил студентам, что отношение Бога к твари похоже на отношение UX-дизайнера к пользователю. Он видит на экране Своей божественной фигмы сразу все экраны, все стрелки, все входы и выходы, весь user flow разом.
Боговоплощение, в таком случае, означает, что Дизайнер, не переставая быть Дизайнером, ныряет в этот поток, в «ровно один экран в каждый момент времени» — не переставая при этом видеть все экраны, все срезы потока разом (чтобы не говорить «одновременно» — «одно***ственно», по крайне неудачному выражению Пелевина, который в «Возвращении Синей Бороды» демонстративно заруливает в очередной лингвистический тупик).
Как это понимать? И все экраны сразу, и только один экран за раз? По этому поводу надо курить Халкидонский догмат и др. христологические конвенции, чем я сейчас и займусь.
Дизайнер, оставаясь Собой, входит в проектируемый Им интерфейс как пользователь и принимает режим одного-экрана-за-раз (и других проблем: тела, усталости, голода, страха, обучения, молитвы, боли и смерти). Эта метафора — выход на тонкий лёд: хрусть, и мы проваливаемся либо в докетизм (где человеческий опыт Христа становится интерфейсной симуляцией), либо в грубый кенотизм (где Бог как будто полностью отключает божественный режим и перестаёт быть Богом).
Здесь сразу приходится разводить две вещи, которые легко спутать. Предведение касается того, что Бог видит в полной развёртке; предопределение — того, что Бог устанавливает как Творец: сами экраны, ограничения, развилки, affordances, тупики и условия доступа. То есть Бог не просто продуктовый аналитик, который смотрит в метрики и пытается угадать следующий клик; для Него весь поток уже раскрыт в сверхвременном акте. Но Он не просто зритель чужой схемы. Он даёт ей бытие, и поэтому вопрос о причинности возвращается через служебный вход.
Линия от Боэция до Фомы тянется такая: Бог знает свободные действия, но знание не делает их необходимыми; то, что Бог видит мой клик, ещё не значит, что я кликаю потому, что Он его видит. Формула эта красива, но очевидно проблематична: Бог здесь не внешний наблюдатель, случайно получивший доступ к прототипу, а Тот, Кто удерживает само пространство возможного клика. Дальше богословские школы разбредаются по своим чуланчикам: у реформатов декрет суверенен и жёсток; у молинистов, кстати, появляется самая дизайнерская конструкция, рифмующаяся скорее с лейбницевской библиотекой возможных миров, чем с эвереттовским мультивёрсом (Бог знает, что пользователь свободно сделал бы в любом сценарии, проводит 𝜜/𝜴-тестирование, по итогам коего актуализирует тот мир-прототип, где действия пользователя-человека складываются в искомую последовательность); у арминиан предопределение читается через предведение — Бог предопределяет ко спасению тех, о ком предузнал, что они добровольно ответят на благодать. В православной оптике работает концепт синергии (Бог зовёт, ведёт, удерживает и обоживает, но отнюдь не сводит волю к следованию скрипту).
Итак, метафора божественной фигмы упирается в Боговоплощение.
Грамматика Халкидонского догмата парадоксальна: один и тот же Логос действует в двух природах, «неслитно, неизменно, нераздельно, неразлучно». Метафорически это означает, что один и тот же субъект по божеству имеет полный доступ к развёртке, а по человечеству подлинно проходит экран за экраном — конкретное тело, конкретное «сейчас», конкретная Гефсимания. Противоречие появляется только при попытке свести оба режима к одному уровню описания; христология запрещает такое уплощение и вводит грамматику двойной атрибуции. Бог страдает — но страдает по человеческой природе; этот человек владычествует над временем — но по природе божественной; субъект один, а режимы предикации разные.
И тут неизбежна диофелитская формула о двух волях. Потому что с одной волей пользовательский опыт поглощается дизайнерским, и Гефсимания превращается в инсценировку; но с двумя — человеческая воля Христа реально хочет жить, реально боится смерти и реально проходит мучительную синхронизацию с волей божественной. На этом, кажется, и держится вся конструкция: человеческий user flow доходит до точки, где свобода выражается уже не в произвольном клике, а в согласии с тем, что не вмещается в данный конкретный экран.
